Встреча с Владимиром Руга

В новой книге «Барышни и дамы» мастодонт отечественного пиара Владимир
Руга живописует нехитрые радости героинь конца XIX века: мопсы, батлеры и
прогие турнюры.

Самый частый отзыв о Владимире Руге — «хороший парень Хороший. Приятный. Романтичный. Ностальгирующий. Ну, о’кей, иногда — прифранченный. О какой еще акуле девяностых, зубре отечественного пиара, ловком политтехнологе такое услышишь?
Да ни о каком.

Ждешь встречи с тем еще жуком, а видишь двухметрового седоватого мальчика с милой улыбкой и голубыми глазами под оправой гаррипоттеровских очков. Писатель, вице-президент и член правления Магнитогорского металлургического комбината спешит на самолет: полимерам, как нам известно из забористого ютьюбовского ролика-мема, нужен глаз да глаз. Но Руга все равно заходит в продуктовый магазинчик за ностальгическим набором — зефир по ГОСТу, конфеты «Огни Москвы», вафли с шоколадной начинкой — к нашему интервью. «Все мы вышли из детства. Помню, как бабушка покупала с пенсии зефир, пастилу, кило «мишек», давала нам с сестрой по чуть-чуть, ломая голову, почему же они так быстро заканчиваются. Думала, — очки Руги весело сверкают, — мы не знаем, где она прячет сладкое».

Мы встречаемся в доме на Кутузовском, где Владимир родился и вырос. Правда, в другой квартире. Собственную, на последнем этаже, Руга купил, когда понял, что пора съезжать от родителей, и когда появились деньги в двадцать шесть лет (да-да, свои квадраты на Кутузовском — в двадцать шесть). И все же далеко от мамы, папы, сестры и бабушки уехать не смог: пара пролетов лестничной клетки.

Руга страшно привязан к своей семье. Одноклассница здесь же, на Кутузовском, вспоминает «посиделки у Вовки»: просторную интеллигентскую квартиру, фантастическую голубоглазую блондинку-маму, солистку Государственного академического хореографического ансамбля «Березка» («Самую красивую женщину в коллективе», — с удовольствием уточняет Руга), папу, про которого ходил невероятный слух, что он личный пилот Брежнева.

«Не совсем, — говорит Владимир. — Отец, которого, к сожалению, не стало три месяца назад, был одним из самых известных летчиков гражданской авиации в «Аэрофлоте». Впрочем, он не раз возил Брежнева и других политических деятелей и долго был личным пилотом короля Эфиопии Хайле Селассие.

Папа рассказывал безумно интересные истории о том, как наши номенклатурные тузы приезжали в Африку и Хайле устраивал им развлечение — охоту на бегемотов». Звери сидели в воде, высунув на поверхность круглые ушки, которые и надо было прострелить. Руга-старший, мастер спорта по стрельбе, поразил немало ушей, за что Брежнев подарил ему ружье вечный предмет гордости: «За бегемота получил!»

Сам Брежнев жил в доме напротив. Руга вспоминает, как гонял мяч во дворе генсека и тот вышел пообщаться с молодежью. «За какую команду болеем, товарищи?» — «За ЦСКА», — ответил Вова. Генсек посмотрел в высшей степени одобрительно. Хотя о том, за кого он сам болел — ЦСКА или «Спартак», — ведутся в прямом смысле кровопролитные споры. Разумеется, однолюб Руга до сих пор болеет за ЦСКА. Даже повесил на лестничной клетке эмблему команды. А когда Брежнев умер, Руга написал первое в жизни стихотворение и отправил его в газету «Пионерская правда». Стих начинался так: «Он умер. Вот его уж нет…»

О детстве он способен говорить бесконечно. Вспоминать дедушку —активного революционера, сидевшего, как все активные революционеры, в тридцатые годы. Дачу в подмосковном Болшево, где собирались по тридцать-сорок человек гостей. Бабушка часто вспоминала нэп, голодные послевоенные годы, когда она ходила по овощным магазинам за капустными листьями «на выброс», чтобы сварить щи. Представить, что ностальгирующий Руга, нацепив круглые очки, пойдет на учителя истории в московский пед, — легко. Что отправится служить в мирный, винно-сырный Тбилиси, где главная опасность — дать заманить себя на большую грузинскую свадьбу, — тоже. Что напишет там гимн военно-хозяйственной службы на базе вооруженных сил «На плечах голубые погоны — значит, дело к разгрузке вагонов» — тем более. Что начнет писать книги про юность любимой бабушки, разгульный нэп — почему нет?

А вот представить, что смывающее грани разумного цунами девяностых (времени, так сильно похожего на этот самый нэп) поднимет Ругу и бросит в пекло бизнеса, политики и разборок бандитов с олигархами, а тех — с новым правительством, — очень трудно.

В девяностые очень хорошо
работали социальные лифты, — будто оправдывается Владимир. — Не имея связей, можно было оказаться в нужной точке в нужный момент и получить такой карьерный рост, какой десятилетиями не «насидишь». Сотни людей прокатились на этих лифтах!
И многих уже нет в живых».

Руге, вполне бескровно зачисленному на работу корреспондентом в «Вечернюю Москву», повезло. Дослужившись до заместителя главного редактора, он как-то отправился на день рождения к другу, а там хлопнул себя по лбу — чуть не забыл про собеседование. Съездил, вернулся: «Завтра я перехожу на другую работу». Приятели не поверили, засмеялись. А речь шла про компанию нешуточную — только-только основанную «Сибнефть» Бориса Березовского, в которой Руга возглавил PR-службу. «Небось вы как настоящий журналист были на собеседовании в джинсах и колючем свитере». — «Нет-нет, — обижается Владимир, — я всегда любил костюмы».

Именно девяносто шестой год стал в его жизни переломным. О пиаре он не знал практически ничего. В двадцать два ему удалось ознакомиться с брошюрой «Как болванят журналистов». Первую на Руси книжицу про «публичные отношения» ему протянул представитель пресс-службы КГБ: чтобы получить право собирать в архивах материал для исторических заметок, журналисту Руге пришлось обратиться в эту милую институцию. «И все, что здесь написано, Владимир, мы отрабатывали на вас», — широко улыбнулся Дэвид Фрост с Лубянки.

Приходилось изобретать пиар заново. Впрочем, Руга уже сделал это незадолго до знакомства с Борисом Абрамовичем. Работая в агентстве печати «Новости», нынешнем «РИА Новости», Владимир занимался подготовкой туров по России для иностранных коллег. Как-то он сопровождал группу молодых исландских журналистов, снимавших фильм о перестройке. Перед ними стояла задача: потоптать загадочную ледяную мантию, снять сенсационные материалы. Их очень интересовал Институт атомной энергии имени Курчатова. Журналист из страны гейзеров и китов обратился к Руге с просьбой о секретной съемке. Продавать родину империалистам не хотелось.

А вот заработать — очень. «У исландцев была всего одна вводная: Курчатовский институт близ станции метро «Октябрьское поле». Как человек, выросший в дедовой квартире неподалеку, я знал, что на другом конце улицы от Курчатовского института расположена ТЭЦ, которая выглядела весьма внушительно. Я подъехал туда, пролез через какую-то дыру в заборе. Вышел дед-охранник. «Бутылку заработать хочешь?» — спросил я. «Хочу». — «Завтра приеду с иностранными журналистами. Сделай так, чтобы они сюда не прошли. Только не перестарайся». На следующий день уже подвыпивший дед выбегает навстречу исландцам с ружьем: «Ханде хох, фашисты проклятые!» И палит в воздух. Журналисты — бегом в машину. Через три месяца выходит фильм, в титрах — «Огромная благодарность Владимиру Руге, не побоявшемуся бороться с режимом». Так они и не поняли, что были на территории ТЭЦ, а не на секретном объекте.

С 1996 года ностальгирующего Ругу упоминали главным образом в связке с Березовским, потом — с другим совладельцем «Сибнефти», Романом Абрамовичем. В 2003-м красивый и холостой тридцатитрехлетний Руга стал вице-президентом по связям с общественностью ТНК-ВР. От неизбежных вопросов про профессию он отмахивается, упрашивая взять еще одну шоколадную вафельку: «Давайте лучше про книжки!» Чувствую себя его первым издателем, сказавшим: «Ты написал книгу? Прекрасно! Великолепно! Это же про твою интереснейшую работу?» «Нет, — ответил Руга, — это исторический детектив». Издатель расстроился: «Ну, может, ты все-таки напишешь про свою работу?..» Детектив, впрочем, почитал — но «как-то отстраненно, без особого энтузиазма». Наутро позвонил: «Слушай, пожалуй, это не супергениально, но очень-очень любопытно».

Исторических детективов, схожих по жанру с акунинскими,
Руга и его соавтор, преподаватель истории в Педагогическом университете Андрей Кокорев, быстро «зашли в фантастический тупичок». И погрузились уже в чистую, неальтернативную историю. «Москва повседневная» — подробнейший очерк о горестях и радостях столичных жителей накануне Первой мировой войны. Вторая книга называется «Война и москвичи», за ней идут «Москва нэповская», «Московский городовой». Только что сошли с печатного станка степенные «Барышни и дамы» — про быт татлеровских героинь с их батлерами, маменьками, турнюрами и балами пышных дореволюционных годов. По меркам нашего быстрого цифрового времени увесистая, альбомного формата книга с рисованными иллюстрациями, вырезками из газет и карикатурами из глянца того времени вроде журнала «Будильник» выглядит сильно, но как-то очень приятно старомодно.

Ее не возьмешь на завтрак в Saxon + Parole: что там, она не влезет даже в объемней-шую Celine Trapeze из новой коллекции. Зато такую книгу приятно подарить дочке на пятнадцать лет — как это заведено в «хороших семьях» с легендарными дачами, музыкальными вечерами и богемными бабушками.

Каким-то совершенно непостижимым образом ни Владимир Руга, ни горячо любимая младшая сестра Алла собственными семьями пока не обзавелись. «Мы устали ставить вас в рейтинг завидных женихов, — неуклюже прощупываю почву я, — но всех очень волнует, свободно ли ваше сердце». — «Просто напишите, что я счастлив», — отвечает Руга. И только потом, прощаясь, добавляет в том смысле, что да, есть у него любимый человек.

Каждый год в своем загородном доме в Веледни-ково, где «Татлер» устроил съемку, Руга закатывает очень светскую Масленицу. Правда, на страницах журнальной хроники ее не найдешь: «Главный принцип — ни одного журналиста или фотографа при исполнении служебных обязанностей. Кто любит, когда в момент закусывания соленым огурцом в лицо лезут вспышкой?» За жаркой шашлыков, распеванием русских романсов, хороводами, катанием на санках, игрой в снежки и непременным поглощением вареников, которыми у Руги заканчивается каждый званый ужин, были замечены наш колумнист адвокат Александр Добровинский и артистка балета Мариинского театра Екатерина Лиепа, с которой Владимир вырос чуть ли не в одном дворе. Этой тщательно просчитанной дозы светскости Руге вполне достаточно.

«Меня раздражают снобские вздохи — мол, как скучно на этих тусовках! — от тех, кто меняет пять вечеринок за вечер. Скучно — сиди дома. Вот и я поставил светскую жизнь на паузу — хожу только к друзьям». Но Москва помнит могучий светский запал Руги образца 2008 года, когда он презентовал вторую книгу «Война и москвичи» в отеле «Савой». Статусный гость шел таким мощным клином, что у хроникеров разбегались глаза: «Хинштейн! Гарбер! Прохоров! Митволь! Казинец! Полонский!»

Вишенкой на торт упал и вовсе неуловимый, предельно непубличный Дмитрий Рыболовлев. «Что вообще нужно сделать, чтобы к тебе на вечеринку пришел самый таинственный российский форбс?» — интересуюсь я. «Для этого нужно быть его товарищем, — пожимает плечами Руга. — Мы познакомились лет пятнадцать назад. Меня так воспитали, что я ценю дружбу и искренне люблю своих друзей.

В нашем коммерческом мире многие уже такого не умеют. Друг — это не бизнес-актив. Большая часть моих близких, кстати людей с самым разным уровнем дохода, — те, с которыми я вырос. Кроме дружбы, нам друг от друга ничего не надо».

Под конец встречи Руга снова мечтательно уносится далеко от магнитогорско-металлургических дел — в детство — и кидает мне на What’sApp школьное фото, где сидит, положив руки на коленочки, в пионерском галстуке. Ну что тут скажешь? Хороший парень!

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
TRIAL NEWS