Шоу-бизнес

Актер Виктор Сухоруков: «Я хочу, чтобы Россия была с будущим»

Trial-News.RU выпало большое счастье — на его пути встретился Брат. Ольга Губская поговорила с Виктором Сухоруковым о правде, братьях-славянах и великих политиках, в роли которых выступал наш любимый актер.

КТО: актер театра и кино

ПОЧЕМУ: потому что сложно найти человека, который бы не мечтал поговорить с «Братом» из 90-х

ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ НА ФРАЗУ: «Нет истины в находках археологии, и нет истины в понятии науки истории, значит, нет истины и в наших убеждениях»

— Виктор Иванович, находясь рядом с вами, сразу хочется спросить: «В чем правда, брат?»

— В правде, потому что все мы немножко запутались. Под глаголом «запутались» я имею в виду не растерялись, а именно заврались, по-большому заврались. Вот это отсутствие правды может нас задушить сорняком.

— В чем вы видите неправду этой жизни? В чем конкретно?

— Мы заврались во всех сферах нашей цивилизованной жизни. Цивилизация, как оказалось, высекает неправду.

— Сегодняшняя цивилизованная страна, в которой вы живете, для вас — Россия, Великая Россия или «Рашка»? Сейчас мы даже потерялись в номинациях.

— Не хочу выглядеть каким-то ложным товарищем, но родину я люблю, поэтому кроме Великой России по-другому и не скажу. Но только прилагательное «великая» — это чувственное прилагательное, а родина — она Россия. Будь она великая, будь она не великая, она должна быть живой, подвижной, с хорошим будущим. Прошлое у всех у нас есть, но у всех будет будущее. Я хочу, чтобы Россия была с будущим.

Можно я на «ты», чтобы мы были ближе в общении? Ты еще употребила слово «Рашка». Так вот на это скажу: да как хочешь называй страну, только не высекай ненависти, враждебности. Мама иногда говорит ребенку: «Ах ты, засранец!», но это не значит, что она не любит его. Муж с женой разговаривают, и жена, прожив с ним 50 лет, говорит ему: «Рыбка моя»… Можно по-любому назвать страну, главное — отношение.

— Я, как белоруска (некоторые называют нас малым славянским народом), ловлю себя на ощущении, что в воздухе витает «русский имперский дух». Русские вдруг стали «великими»?

— Сразу вам замечу: никогда про себя не говорите, что вы представители малого народа. Вы — представитель народа, который есть на этой земле. А если есть народ, то кто вас научил называть себя малым, средним, пушистым, лесным народом или еще каким-то прилагательным обзывать народ? Главное, что он есть. Есть народы, которые исчезли: были, но исчезли, и называй их хоть «величественными, таинственными, мифологическими», но если их нет — это сказка. А если народ есть, не говори никогда, что «трусики маловаты». Второе, если вы считаете, что есть такое ощущение, задам вопрос без спора: «А может, вы под влиянием какой-то пропаганды? Все ли вы знаете про это имперство? Проанализируй, откуда я это ощущаю, что провоцирует так думать?»

— Я четко знаю ответ на вопрос. Хотя бы то, что в 1840 году был запрет на использование белорусского языка на территории Северо-Западного края.

— Это было сто лет или только в период правления одного конкретного человека? А ты знаешь, что в инквизицию сжигали людей, думая, будто они ведьмы? Но это было только 30 лет, а не все 500. Сегодня запрещают что-то другое, завтра запретят третье. Но это делает конкретный человек: не страна, не народ, а конкретный человек. Не пласт земли тебе запретил разговаривать по-белорусски, а конкретный человек, у которого, может быть, любовь к кому-то из вас была. Вот, например, русский полюбил белоруску, а она ему отказала. Может, нездоровье, какие-то связи, интрига третьего лица. Когда у меня спрашивают о каких-то конфликтах, тяжелых явлениях, я задаю вопрос встречный: а все ли мы знаем об этом? Так и здесь: запретить-то запретили, но язык ведь ваш живет. Значит, вытащили его, уберегли, значит, было что сохранять. При чем здесь имперство? Это минута диковства. Это мгновение большого космического времени, а не закон природы, не закон государства, не закон одних народов над другими.

Мы не испытываем имперства. Что такое русский? Давай немного отойдем от понятия «русский». «Американец» — нет такой нации в природе, это некий социум. Пришли люди, освоили земли и стали американцами. Понятие выражено существительным, заметь. У нас с вами «белорусы, украинцы, русские» — прилагательные. Почему нету «русак»? Мы говорим «какой». А может, под словом «русский» скрывается определенная история, движение, пассионарное накопление? Может, мы с вами «русские», только вы из деревни Беларусь, я из деревни Русь, а они из деревни Киев, грубо говоря. Движение народов, крови, река крови, кровная река и есть «русские», которая протекла, может быть, даже из Гималайских гор! Мы не знаем, и никто не знает. Я давно понял, что история — это наука версий, предположений, и когда археолог выкапывает какую-то монетку, он может лишь что-то утверждать. Нет истины в находках археологии, и нет истины в понятии науки истории, значит, нет истины и в наших убеждениях. Это лишь только наши убеждения. По тому, что мы что-то как-то поняли, ничего утверждать нельзя. Я только призываю вас не обижаться.

— А кто нам мешает называться существительным «славянин», если пытаться обобщать народы?

— Нас за это тоже ругают. Мы хотим, а нам не дают.

— Кто не дает?

— Враги (смеется). «А кто враги?»— вы меня спросите. Давайте вместе разбираться. А вы не хотите со мной разбираться, вы меня в им-перстве «обвиняете». Зачем? С вас же никто кокошники не сдирает, фрески не забирает. Зачем? Поверьте, во всем надо глубоко разбираться.

— С вами интересно говорить об истории. Давайте продолжим это сквозь призму ваших ролей. Вы потрясающе сыграли роль Павла I. Для вас Павел I — это «русский Гамлет» или тиран?

— И «русский Гамлет», и «тиран» сказали конкретные люди. Сторонники сказали, что он Гамлет, враги сказали, что он тиран и придурок. Готовясь к роли, я поднял много материалов — как положительных, так и отрицательных — и обнаружил, что все, кто от него пострадал, называли его дураком, а те, кому он сделал хорошо, — ценили, но в целом он был хороший царь. Ведь, как актер, я сначала изучаю материал, потом превращаюсь в следователя и в этом состоянии, как адвокат и прокурор, сначала ищу плохое, потом защищаю его и лишь затем всхожу на территорию «актерства», собирая в нем и хорошее, и плохое. Но для меня всегда остается главным вопрос: «Для чего? Почему? Что его побудило на тот или иной поступок?» Я понял, что все, кто мастерил, строил, укреплял Русь, были «плохими царями». Весь XX век нам говорили о нем плохо, и только сейчас мы приходим к пониманию, что это был великий царь.

— Мне показалось, что Павла I вы сыграли больше как положительного героя, правильно?

— Поверьте, я не сыграл ни одной сцены против того, что о нем узнал. Уверяю вас, дурачков не убивают: дурачки выгодны на троне, они легкоуправляемы. Значит, он был сильный царь.

— Вам не кажется, что некоторые элементы его правления не мешало бы ввести в жизнь современной России? Ну хотя бы наказание за уклонение от военной службы.

— Некоторые элементы были бы хороши для любой страны.

— Перейдем к Берии, которого вы тоже сыграли. Удалось ли рассмотреть «милые черты» в таком монстроватом герое?

— Берия гипертрофированно любил, так же обожал власть, относился ко всему прочему — это не нормально. Он был такой, как все, только с властью в кармане.

— Для вас как актера он — враг народа?

— Враг. Он был великий якобы строитель социализма, но не такой же ценой! Вот он построил высотку в Москве, она нас радует, радует новые и новые поколения. Но когда я представляю себе, какова цена этой радости, восторга и умиления, я понимаю, что он плохой руководитель. Когда я гроблю миллионы рук ради строительства канала — я плохой руководитель!

— Роль Хрущева, вы считаете, вам удалась?

— Удалась, но я разлюбил его. Когда мне говорят, что он разоблачил культ личности, что это был период оттепели, я отвечаю: «Оттепели, но не тепла. Оттепели, но не праздника». Что такое оттепель? Если брать природу — это сырость, слякоть, давление, тоска… Это была оттепель, но мы и тому были рады. Это не так много для большой страны после огромного далекого путешествия к Сталину. Я и про Сталина не могу сказать однозначно и целиком. Не знаю, я там не был. Мне передали, мне рассказали. Работая над ролью Хрущева, я также читал документы и понял: кровавый, ой кровавый. Много он совершил поступков неоднозначных. И вот снова тебе разность восприятия: одни скажут — ошибку совершил, другие назовут это преступлением. Но я уверен, что и ошибки, и преступления непростительны руководителю.

— Вам не кажется, что разоблачение образа Сталина — тоже продуманный политический ход?

— Все в политике — сплошные ходы. Я очень верю в формулировку: «Нет дружбы, есть интересы». Любви как таковой между странами быть не может, и дружбы быть не может. Мир — да. Когда есть мир между нами, когда мы выгодно торгуем, это называется выгодное сотрудничество. Политика между государствами — это собственная индивидуальная целесообразность. Бывает, когда на вершину восходит дурак, деспот, тиран, и за это страдает человечество. Так учитесь же на своих ошибках!

— А вы считаете, можно учиться на своих ошибках?

— Еще как.

— Мне уже начинает казаться, что лоб — эрогенная зона человечества: грабли постоянно бьют по лбу, а люди от этого получают удовольствие.

— Нет, это только у неряшливых людей происходит, если грабли в разных местах стоят.

— На секунду вернемся к Хрущеву. Его образ в сериале мне показался карикатурным. Вы специально это делали?

— Никогда я не использую карикатурность в персонажах, кого бы ни играл. Значит, так срисовалось — возможно, я очень хотел быть на него похожим. И второй момент: думаю, вы просто знали, что это Сухоруков, поэтому вам показалось, что эта походка иронична, карикатурна и смешлива.

— А кого еще из политиков вам хотелось бы сыграть?

— Ленина, Берию, Павла, Хрущева сыграл, да хватит мне.

— То есть у вас нет этой безру-ковской мании: я — наше все?

— Уверяю вас, нет у него этой мании, я его очень хорошо знаю. Такого трудоголика, страшного любителя своей профессии, страстного руководителя своего театра вы редко встретите. Как он любит свое дело! Он просто любопытен, всего лишь азартен и чрезмерно талантлив.

— Сегодня многие актеры основывают фонды, пишут открытые письма президенту. У вас нет такого желания?

— Нет и не будет. В фонды не верю, а письма — это какая-то странная форма самовыражения. Глупо это: у президента помимо наших писем так много вопросов. Да и почитайте эти письма. Если они о сиротах — это одно письмо, но если эти письма в стиле «заступитесь за меня, идет травля моего имени», а это имя благополучно ест, пьет, отдыхает, живет в шикарном доме и ездит на шикарном автомобиле, — это совсем другое. Не пристало актеру писать письма. Хотя обстоятельства могут быть разные. И при Сталине писали, Пастернак писал, и Булгаков писал. Может, это какой-то жанр? Я с ним не знаком.

Комментарии

Самое популярное

Наверх