Татьяна Полякова: самый добрый учитель

Татьяне Поляковой, даме, приятной во всех отношениях, надоело работать на олигархов. Светскому обхождению она учит их детей.

Десяток тинейджеров обоих полов как завороженные не отрываясь, слушают странную даму. В пяти сотнях метров — море, пляж, футбол и гидроциклы, но мальчики и девочки, к которым уже нельзя обращаться на «ты», не сбегают, не жалуются на жару, не требуют кока-колы или чего покрепче. Застыли и внемлют. Дама рассказывает, какой вилкой орудовать за обедом, что говорить при встрече и как одеваться к пятичасовому чаю. Попробовали бы все то же самое говорить родители, у детей немедленно нашлись бы дела, а так — сидят и слушают.

А все потому, что дама — кроме несомненного таланта с изяществом носить самые дурацкие вещи Comme des Gargons — обладает способностью привлекать внимание. Харизма, иными словами. Дело происходит в Форте-деи-Марми в разгар сезона — русского сезона на самом русском курорте Средиземного моря. Дети съезжаются на занятия на велосипедах, и, если не присматриваться, нелепых охранников, притворяющихся велосипедистами, можно и не заметить. Дама приходит пешком, в сопровождении атлетически сложенного пса породы джек-рассел-терьер. Даму звать Татьяной, пса — Фрэнком Синатрой. Татьяну я знаю лет двадцать, Фрэнка — с рождения.

Когда-то давно, в начале девяностых, Таня Полякова, урожденная Унт, работала в Moet Hennessy, я — в журнале «Матадор». Она приехала в Москву с Морисом Хеннесси, я пришел в «Метрополь» брать интервью у человека-коньяка. Меня пригласили в люкс на третьем этаже, я постучал, и дверь открыла блондинка с короткой стрижкой, явная иностранка, ярко одетая — в лоферах на низких каблуках и в очках с толстой оправой, — и при этом совсем не накрашенная. «Наверное, дочь старика Хеннесси», — успел подумать я. Но Татьяна заговорила на прекрасном русском с небольшим прибалтийским акцентом — и десятки других версий закрутились в голове.

«Полякова, — представилась Татьяна, — веду бизнес Hennessy на Северо-Западе. Вы пьете коньяк?» Я пил тогда все, тем более коньяк, и Татьяна приказала в телефонную трубку: «Четыре Hennessy в номер господина Хеннесси». Минут через тридцать недовольный жизнью толстяк-официант принес нам заказанные порции. Говорить с господином Хеннесси нам было особо не о чем, зато с Таней мы мгновенно нашли общий язык. И общих знакомых. И общие темы для долгих разговоров. И не теряли друг друга все эти годы, хотя виделись не особо часто. То я был в каком-нибудь путешествии, то она в длительной поездке.

Потом, уже уйдя из Hennessy, Полякова получила приглашение заняться заграничными продажами «Русского Стандарта», переехала в Москву, и мы стали встречаться чаще, если и не в России, так где-нибудь на Изумрудном берегу Сардинии — в летней штаб-квартире Рустама Тарико. Рустам жил тогда широко — о его знаменитых вечеринках писали в газетах и журналах, его показывали на НТВ и Первом, к нему самолетами летали гости, — и в какой-то момент ему понадобился человек, который бы помог так организовать жизнь светскую, чтобы жизнь частная не превратилась в ад. Человек нашелся поблизости — Татьяна из продавцов водки талантливо переквалифицировалась в специалиста по общим вопросам.

Полякова никогда не рассказывает о своих клиентах (после Рустама был, к примеру, Дмитрий Рыболовлев), но ведь олигархи — не иголки в стогах, да и Тане с ее яркой внешностью, образом, даром даже понедельник превращать в субботу было не скрыть того, чем она занимается. Тем более что загар в те годы никогда не сходил с ее лица, и точно не искусственный, так что можно было предположить, что в вечно серой Москве она не задерживается и на месте не сидит. От своих подопечных — с периодичностью раз в два года — Татьяна уходила. Накапливалась усталость (думаю, обоюдная), и Полякова возвращалась в родной Таллин, где по соседству с президентским дворцом в Кадриорге в историческом деревянном особняке начала XX века у нее завелась чудная квартира.

Во время каждого такого отпуска хозяйка обустраивала жизнь, рассаживала по горшкам цветы (герань ее слушается, и из чахлого домашнего растеньица немедленно превращается в роскошный цветущий куст), заново находила потерянных друзей, доставала книжки и начинала строить планы на будущее. А будущее рисовалось таким: десяток тинейджеров, не отвлекаясь, слушают ее, Татьяну; родители учеников, которых тоже есть чему научить, смирно ожидают в предбаннике; младшие братья и сестры тинейджеров, отучившись утром, делают с боннами домашние задания. Все это — где-нибудь на море, на Средиземном море. Во Франции или в Италии.

Еще лучше — посередине, в маленьком княжестве; рожденному в столице маленькой необъятной Эстонии города-миллионники не нужны. Почему она решила, что получится? Говорит, с детства была уверена в своем педагогическом даре. А еще от рождения знала, вернее, чувствовала, как надо: как есть чебурек, чтобы никого не обрызгать, как подавать руку, к кому и как обращаться, как в юбке садиться на мальчишечий велосипед. В какой руке, в конце концов, вилку держать. Как лобстера (в отсутствие лобстеров) разделывать. Бывает же у людей абсолютный слух! И вкус — вещь врожденная. Чувство этикета, умение разобраться в сложной ситуации — все это тоже может быть врожденным, тем более что, как говорит урожденная Унт, «мы, чухонцы, предрасположены к обслуживанию, мы даем настоящий сервис. Из эстонцев, карелов, финнов выходят лучшие дворецкие и личные помощники — так почему мы не можем не только обслуживать, но и учить обслуживаемых и их отпрысков тонкостям этикета?»

Отец Татьяны был из карелов, мама — из прибалтийских немцев. Такт, вкус — это от них. Тетка Амалия Рютберг виртуозно управлялась с хозяйством, и умения Татьяны накрывать, выбирать цветы, наводить порядок и лоск — от нее, Амалии: «Тетушка всегда была безупречно одета. Переодевалась к вечернему чаю. Строго напоминала о том, что воскресную одежду не следует надевать в будни». Все остальное (хотя и перечисленного было бы достаточно) — из книг и от людей, с которыми свела жизнь и у которых Полякова не перестает учиться. Она ходила на курсы современного этикета — где-то в Нью-Йорке — и поняла, что сама «товар дает» лучше, а у признанных гуру «и отделка похуже, и кисть жидкая».

Потом слушала лекции дамы, служившей в Кенсингтонском дворце, и уверилась в том, что надо от благодушных планов переходить к практическим действиям. И даже придумала название для школы — Generation Monaco, вот только княжество (где Татьяна, продав квартиру в Кадриорге, к тому времени обосновалась — на первой линии, напротив японского садика) свое имя давать отказалось. И тогда моя подруга поменяла название страны на свои инициалы, и школа, пусть и будущая, стала именоваться Generation ТР («Поколение Татьяны Поляковой») — не очень скромно, зато понятно. Когда-нибудь у Татьяниной школы будут свои классы, и Puiforcat выпустит учебные столовые приборы из белого золота, а в Лиможе сделают тонкий белый, без рисунка, но с вензелем GTP — как любит Таня — фарфор, с помощью которого можно будет учить тому, как накрыть стол. И чудные (с ударением и на «у», и на «ы») дамы, воспитавшие по дюжине принцев, пойдут в учителя к испорченным родителями и очень средним образованием московским деткам. Пока же Таня сама выступает в роли такой дамы, приходя со своим уставом в чужие монастыри — в «Выездную школу неакадемического образования Илзе Лиепа» (как было этим летом в Форте-деи-Мар-ми) или «Школу превосходных знаний» (как это случилось нынешней осенью) — и предлагая частные уроки, персональный коучинг. В Форте Татьяна ежедневно встречалась с семьями — состоявшимися родителями и их детьми, — чтобы обучать их тонкостям этикета. Один день она говорит со своими подопечными о цветах: красных розах, которые можно дарить, лишь предлагая вместе с ними руку и сердце, и пахучих лилиях, вызывающих головную боль; о том, в каком виде цветы стоит приносить в подарок.

На следующий — разговор о национальных костюмах, обо всех этих китайских шелковых пижамах, боливийских мантильях, шотландских килтах и о том, почему лучше не экспериментировать с тем, что тебе не знакомо на все сто. На третий — слушатели и профессор Полякова отправляются в ресторан, где Татьяна на примерах дает азы поведения за столом. Казалось бы, нож все научились держать в правой, а вилку — в левой руке, однако застольный этикет — куда более обширная дисциплина, и при желании обучаться и слушать в любом возрасте можно сделать массу открытий. Особое внимание уделялось правилам поведения в свете. «Вот ты, — спрашивает Татьяна, — уже овладел искусством избегать поцелуя в губы?» И я понимаю, что нет, не овладел и что в Москве кто-нибудь нет-нет да застигнет меня врасплох.

«А отказать хозяину в его просьбе переобуться в тапочки?» И я вспоминаю один очень богатый московский дом, в котором всем гостям выдают войлочные бахилы. Временами, даже этим летом, когда уроки были расписаны по дням, бывшие работодатели звали на помощь, и Таня — щедрая душа — сбегала из Форте, чтобы очутиться на следующее утро где-нибудь на Корсике или Ибице и расставить цветочки, заставить официантов перетереть хрусталь, перекрасить скамейки и взбить пляжный песок, а ночью — вернуться на перекладных в Форте, где в Principe ожидают очередной встречи семьи, в которых родители не боятся учиться вместе с детьми, и целые классы тинейджеров, смотрящих Татьяне в рот и копирующих ее манеру одеваться. «Форте был очень форте, — говорит новоявленный кумир подростков, — столько знакомств, столько интересных людей. Некоторых я знала раньше, с кем-то даже работали вместе. Все это — моя аудитория».

Паства, сказал бы я, а не аудитория. Все это — разговоры о красных розах и правилах застольной беседы — кажется анекдотом. Все вокруг в огне, пожар во время потопа, а Татьяна в нарядах, которые никто иной носить не умеет, да и не отважится, в пурпурных бархатных кардинальских тапочках, с именным Goyard, набитым тонной книг и гаджетами, — спокойно, как только эстонец один и может, гнет свою линию, кладет кисть, дает товар. Нуда, такая она, Татьяна.

TRIAL NEWS